Неточные совпадения
Грэй взял направление к открытому
морю, затем стал держаться левого берега. Ему было все равно, куда
плыть. Руль глухо журчал; звякали и плескали весла, все остальное было
морем и тишиной.
Разочарованные насчет победы над неприятелем [В это самое время, именно 16 августа, совершилось между тем, как узнали мы в свое время, геройское, изумительное отражение многочиленного неприятеля горстью русских по ту сторону
моря, в Камчатке.], мы продолжали
плыть по курсу в Аян.
Капитан и так называемый «дед», хорошо знакомый читателям «Паллады», старший штурманский офицер (ныне генерал), — оба были наверху и о чем-то горячо и заботливо толковали. «Дед» беспрестанно бегал в каюту, к карте, и возвращался. Затем оба зорко смотрели на оба берега, на
море, в напрасном ожидании лоцмана. Я все любовался на картину, особенно на целую стаю купеческих судов, которые, как утки,
плыли кучей и все жались к шведскому берегу, а мы шли почти посредине, несколько ближе к датскому.
Пока не знали магнита, не плавали по
морям вдаль от берега; а когда узнали магнит, то сделали иголку магнитную на шпеньке, чтоб она вольно ходила. По этой иголке и стали узнавать, в какую сторону
плывут. С магнитной иголкой стали ездить дальше от берегов и с тех пор много новых
морей узнали.
Когда не знали магнита, по
морю не плавали далеко. Как выйдут далеко в
море, что земли не видать, то только по солнцу и по звездам и знали, куда
плыть. А если пасмурно, не видать солнца и звезд, то и не знают сами, куда
плыть. А корабль несет ветром и занесет на камни и разобьет.
Дня через два вода в реке начала спадать, и можно было попытаться переправиться на другую ее сторону. Буреломный лес хотя и продолжал еще
плыть, но не уносился в
море, а застревал на баре.
В открытом
море нам встретились киты-полосатики и косатки. Киты
плыли медленно в раз взятом направлении, мало обращая внимания на миноносцы, но косатки погнались за судами и, когда поравнялись с нами, начали выскакивать из воды. Стрелок Загурский стрелял; два раза он промахнулся, а в третий раз попал. На воде появилось большое кровавое пятно. После этого все косатки сразу исчезли.
Есть еще одно селение на берегу Анивы, далеко в стороне, верст за 25 или, если
плыть к нему
морем, в 14 милях от поста. Оно называется Лютога, находится в пяти верстах от устья реки того же имени и основано в 1886 г. Сообщение с постом крайне неудобное: пешком по берегу или же на катере, а для поселенцев — на сеноплавке. Жителей 53: 37 м. и 16 ж. Хозяев 33.
[29 июня 1886 г., с военного судна «Тунгус», не доходя 20 миль до Дуэ, заметили на поверхности
моря черную точку; когда подошли поближе, то увидели следующее: на четырех связанных бревнах, сидя на возвышениях из древесной коры,
плыли куда-то два человека, около них на плоту были ведро с пресною водой, полтора каравая хлеба, топор, около пуда муки, немножко рису, две стеариновые свечи, кусок мыла и два кирпича чаю.
Затем,
плывя дальше на север вдоль западного берега, он рассчитывал, что найдет выход из Северо-Японского
моря в Охотское и тем значительно сократит свой путь в Камчатку; но чем выше подвигался он, тем пролив становился всё мельче и мельче.
Начальник Корсаковского округа г. Белый
плыл однажды на вельботе из Корсаковска в Мауку; на пути захватила буря, пришлось уходить подальше от берега в
море.
Лодки не
плыли, а ровно скакали по
морю, — видно, разбойники ждали погони.
Не стая белых лебедей по синему
морю плывет, не стадо величавых пав по чисту́ полю выступает: чинно, степенно, пара за парой, идет вереница красавиц.
Ой, мимо двора,
Мимо широка
Не утица
плылаДа не серая,
Тут шла ли прошла
Красна девица,
Из-за Красной Горки,
Из-за синя
моря,
Из-за чиста поля —
Утиц выгоняла,
Лебедей скликала...
Князь у синя
моря ходит,
С синя
моря глаз не сводит;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая
плывет.
Туча по небу идет,
Бочка по
морю плывет.
Лук царевич опустил;
Смотрит: коршун в
море тонет
И не птичьим криком стонет,
Лебедь около
плывет,
Злого коршуна клюет,
Гибель близкую торопит,
Бьет крылом и в
море топит —
И царевичу потом
Молвит русским языком:
«Ты царевич, мой спаситель,
Мой могучий избавитель,
Не тужи, что за меня
Есть не будешь ты три дня,
Что стрела пропала в
море...
Снова князь у
моря ходит,
С синя
моря глаз не сводит;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая
плывет.
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их и кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь
плывете?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет,
Торговали мы конями,
Все донскими жеребцами,
А теперь нам вышел срок —
И лежит нам путь далек:
Мимо острова Буяна
В царство славного Салтана…»
Говорит им князь тогда:
«Добрый путь вам, господа,
По
морю по Окияну
К славному царю Салтану...
Человек воображает, что он сам распоряжается всем этим, а он, точно щепка в реке, повертывается в маленьком кружочке и
плывет вместе с волной, куда случится, — прибьет к берегу, унесет в
море или увязнет в тине…
Луна
плывет высоко над землею
Меж бледных туч;
Но движет с вышины волной морскою
Волшебный луч.
Моей души тебя признало
мореСвоей луной,
И движется — и в радости и в горе —
Тобой одной.
Тоской любви, тоской немых стремлений
Душа полна;
Мне тяжело… Но ты чужда смятений,
Как та луна.
Все ему мерещится то Уриева жена полногрудая, то купель силоамская; то будто
плывет он к берегам ханаанским по
морю житейскому, а житейское-то
море такого чудно-молочного цвета, что гортань его сохнет от жажды нестерпимой.
Имеем ли мы данные, с помощью которых можно было бы определить характер предстоящего нам будущего? или нам еще долго-долго придется
плыть по житейскому
морю без ветрила, просто в качестве"молодых людей"?
И вот — плечом к плечу, сплавленный с ними, захваченный стальным ритмом… Мерные движения: упруго-круглые, румяные щеки; зеркальные, не омраченные безумием мыслей лбы. Я
плыл по зеркальному
морю. Я отдыхал.
Не дослушав, я опрометью бросился к нему наверх — я позорно спасался бегством. Не было силы поднять глаза — рябило от сверкающих, стеклянных ступеней под ногами, и с каждой ступенью все безнадежней: мне, преступнику, отравленному, — здесь не место. Мне никогда уж больше не влиться в точный механический ритм, не
плыть по зеркально-безмятежному
морю. Мне — вечно гореть, метаться, отыскивать уголок, куда бы спрятать глаза, — вечно, пока я наконец не найду силы пройти и —
Были записки серьезные, умоляющие, сердитые, нежные, угрожающие, были записки с упреками и оскорблениями, с чувством собственного достоинства или уязвленного самолюбия, остроумные, милые и грациозные, как улыбка просыпающегося ребенка, и просто взбалмошные, капризные, шаловливые, с неуловимой игрой слов и смыслом между строк, — это было целое
море любви, в котором набоб не утонул только потому, что всегда
плыл по течению, куда его несла волна.
А — май на земле, Волга-то
морем лежит, и волна по ней стайно гуляет, будто лебеди, тысячами, в Каспий
плывут.
Среди ливня, обратившего весь воздух вокруг в сплошное мутное
море, реяли молнии и грохотал, не прерывая, гром, и вот, весь мокрый и опустившийся, Висленев видит, что среди этих волн, погоняемых ветром, аршина два от земли
плывет бледно-огненный шар, колеблется, растет, переменяет цвета, становится из бледного багровым, фиолетовым, и вдруг сверкнуло и вздрогнуло, и шара уж нет, но зато на дороге что-то взвилось, затрещало и повалилось.
Вот и облако расступилось, вот и Америка, а сестры нет, и той Америки нет, о которой думалось так много над тихою Лозовою речкой и на
море, пока корабль
плыл, колыхаясь на волнах, и океан пел свою смутную песню, и облака неслись по ветру в высоком небе то из Америки в Европу, то из Европы в Америку…
В селении Улема я застал ороча. Савушку Бизанка, с которым мы
плыли на лодках вдоль берега
моря к реке Самарге. Он сообщил нам, что Иван Михайлович (Чочо), из того же рода Бизанка, обеспокоенный нашим отсутствием, ввиду надвигавшейся распутицы выслал его нам навстречу.
Через четверть часа мы уже
плыли к
морю.
Около пяти часов пополудни мы оставили Аку.
Море было сравнительно спокойно, только короткие порывы ветра неожиданно набегали то спереди, то сзади и мешали грести. Здесь мы впервые встретили нерп. Выставив на поверхность воды свои мокрые блестящие головы, они с любопытством разглядывали лодки,
плыли сзади, ныряли и вновь появлялись иногда очень близко.
На другой день стрелок Марунич объявил о своем намерении итти на охоту. Заявление это было встречено дружным смехом. Ему было поручено заведывание хозяйством, и эту должность он исполнял все время, пока мы
плыли вдоль берега
моря на лодках, и пока стояли в фанзе Кивета на реке Самарге.
Ничего нет хуже, когда приготовишься к отъезду, снимешь палатки, уложишь вещи, и вдруг надо чего-то ждать. Время тянется удивительно долго. Мои спутники высказывали разные догадки и в десятый раз спрашивали орочей о причинах задержки. Поэтому можно себе представить, с какой радостью они приняли заявление, что к вечеру
море будет тихое, но придется
плыть ночью, потому что неизвестно, какая завтра будет погода.
Пескам ехали, полям ехали, лесам-горам ехали.
Морям плыли, заливам-праливам
плыли, рекам
плыли, озерам не
плыли…
Еще мальчишкой Туба, работая на винограднике, брошенном уступами по склону горы, укрепленном стенками серого камня, среди лапчатых фиг и олив, с их выкованными листьями, в темной зелени апельсинов и запутанных ветвях гранат, на ярком солнце, на горячей земле, в запахе цветов, — еще тогда он смотрел, раздувая ноздри, в синее око
моря взглядом человека, под ногами которого земля не тверда — качается, тает и
плывет, — смотрел, вдыхая соленый воздух, и пьянел, становясь рассеянным, ленивым, непослушным, как всегда бывает с тем, кого
море очаровало и зовет, с тем, кто влюбился душою в
море…
Старик Джиованни Туба еще в ранней молодости изменил земле ради
моря — эта синяя гладь, то ласковая и тихая, точно взгляд девушки, то бурная, как сердце женщины, охваченное страстью, эта пустыня, поглощающая солнце, ненужное рыбам, ничего не родя от совокупления с живым золотом лучей, кроме красоты и ослепительного блеска, — коварное
море, вечно поющее о чем-то, возбуждая необоримое желание
плыть в его даль, — многих оно отнимает у каменистой и немой земли, которая требует так много влаги у небес, так жадно хочет плодотворного труда людей и мало дает радости — мало!
Тихими ночами лета
море спокойно, как душа ребенка, утомленного играми дня, дремлет оно, чуть вздыхая, и, должно быть, видит какие-то яркие сны, — если
плыть ночью по его густой и теплой воде, синие искры горят под руками, синее пламя разливается вокруг, и душа человека тихо тает в этом огне, ласковом, точно сказка матери.
Ветер становился всё крепче, волны выше, острее и белей; выросли птицы на
море, они всё торопливее
плывут в даль, а два корабля с трехъярусными парусами уже исчезли за синей полосой горизонта.
О прибрежные камни равномерно и глухо бьет волна;
море — всё в живых белых пятнах, словно бесчисленные стаи птиц опустились на его синюю равнину, все они
плывут в одном направлении, исчезают, ныряя в глубину, снова являются и звенят чуть слышно.
Слесарь молчал, колыхая вино в стакане. Мягко шумит
море, там, внизу, за виноградниками, запах цветов
плывет в жарком воздухе.
А по праздникам, рано, когда солнце едва поднималось из-за гор над Сорренто, а небо было розовое, точно соткано из цветов абрикоса, — Туба, лохматый, как овчарка, катился под гору, с удочками на плече, прыгая с камня на камень, точно ком упругих мускулов совсем без костей, — бежал к
морю, улыбаясь ему широким, рыжим от веснушек лицом, а встречу, в свежем воздухе утра, заглушая сладкое дыхание проснувшихся цветов,
плыл острый аромат, тихий говор волн, — они цеплялись о камни там, внизу, и манили к себе, точно девушки, — волны…
Мреет даль; там в тумане тихо
плывет — или, раскален солнцем, тает — лиловый остров, одинокая скала среди
моря, [Остров Капри, площадью в 10,4 кв. км; расположен у южного входа в Неаполитанский залив (Тирренское
море).] ласковый самоцветный камень в кольце Неаполитанского залива.
Красно улыбаются встречу заре яркие цветы гвоздики и малиновые метелки шалфея, густой запах нарцисса
плывет в свежем воздухе утра, смешиваясь с соленым дыханием
моря.
— Представьте себе, — говорил он, — небо там синее,
море синее, по
морю корабли
плывут, а над кораблями реют какие-то неизвестные птицы… но буквально неизвестные! a la lettre!
Зотушка только покачал своей птичьей головкой от умиления, — он был совсем пьян и точно
плыл в каком-то блаженном тумане. Везде было по колено
море. Теперь он не боялся больше ни грозной старухи, ни братца. «Наплевать… на все наплевать, — шептал он, делая такое движение руками, точно хотел вспорхнуть со стула. — Золото, жилка… плевать!.. Кругом шестнадцать вышло, вот тебе и жилка… Ха-ха!.. А старуха-то, старуха-то как похаживает!» Закрыв рот ладонью, Зотушка хихикал с злорадством идиота.
Липочка. Ах, какой вздор! Это тебе так показалось, Устинья Наумовна. Я все хирею: то колики, то сердце бьется, как маятник; все как словно тебя подманивает али
плывешь по
морю, так вот и рябит меланхолия в глазах.
Мы
плыли вдоль берега
моря в таком от него расстоянии, чтобы одним взором можно было охватить всю толщу обнажений сверху донизу.
Я посмотрел в указанном направлении и увидел сзади, там, где небо соприкасалось с
морем, темную полоску, протянувшуюся по всему горизонту. Эта темная полоска предвещала ветер. Полагая, что это будет небольшой местный ветерок, Намука подал знак
плыть дальше.
Она стала между Надеждой Федоровной и Катей, как бы загораживая свою дочь от той воды, которая омывала Надежду Федоровну. В открытую дверь, выходившую наружу в
море, было видно, как кто-то
плыл в ста шагах от купальни.